В Медиолане святительствовал тогда св. Амвросий; тот пастырь, которому суждено было присоединить заблудшуюся овцу к стаду Христову. "Ты вел меня к нему, Боже мой, – исповедуется Августин, – без моего сознания, для того, чтобы он принял меня к Тебе с моим сознанием". Отечески принял его на первый раз великий святитель и тем внушил к себе любовь и доверенность Августина. Скоро стал Августин слушать поучения Амвросия, но обращал свое внимание на слова, а не на смысл проповеди; казалось, раз и навсегда для него решено было, что истины никто сказать не может, тем более – епископ православной Церкви; но опытному ритору хотелось послушать красноречия такого мужа, о котором слава гремела повсюду, и которого дружбы искали самые цари.
Между тем, со словами невольно проникала в душу неверующего и самая истина: по крайней мере, Августин, не замечая того, сроднялся с нею, и хотя надлежало пройти ему еще долгий и болезненный путь обращения, но новый период духовной жизни уже начинался для него с этого именно времени. Ложь манихейства для него стала ясна.
К этому времени прибыла в Медиолан мать Августина, переплывшая море и протекшая долгий путь по суше для сына. Когда она услышала от него, что он более не манихей, хотя еще и не православный, то не показала удивления, как будто для нее это не было нечаянностью; впрочем, возрадовалась и удвоила молитвы к Господу, чтобы Он сказал, наконец, сыну ее: "Тебе глаголю, юноше, востани!" и встал бы сын ее, и начал говорить, и Господь отдал бы его матери. Она лучше Августина видела, как Господь совершает его обращение, и говорила сыну с необыкновенною уверенностью, что дотоле не умрет, пока он вполне не обратится к истинной вере. На св. Амвросия она взирала как на ангела Божия и приобрела взаимное уважение от него. Сам же Августин более всего желал сблизиться с Амвросием, чтобы подробнее побеседовать с ним о предметах, занимавших его душу; но, к сожалению, у святителя не было удобного для сего времени при множестве разнородных его занятий. Двери дома его ни для кого не были затворены; но, входя к нему свободно во всякое время, посетители часто удалялись, не смея прерывать или его занятий по управлению, или духовных его упражнений, или кратковременного отдыха после продолжительных трудов. Так было и с Августином. Неоднократно приходил он к св. Амвросию с целию воспользоваться удобным случаем для беседы, но заставал его или за делами просителей, или за чтением писания и глубоким, безмолвным размышлением и молитвою, и всякий раз с горестию возвращался домой. Тем прилежнее стал он слушать его в храме, по воскресным и праздничным дням, и мудрые беседы пастыря более и более рассеивали несправедливые предубеждения его против православной Церкви. Но Августин все еще колебался вступить в число членов ее.
Однажды, в беседе с друзьями своими, из которых ближайшими к нему были Алипий и Небридий, услышал он о жизни Антония Великого: ее рассказывал некто Поциан, случайно зашедший на этот раз к Августину и сам недавно только узнавший о подвигах великого отшельника. Когда кончено было сказание, и Поциан вышел, Августин, переполненный сердечною горестью и ревностью, изменился в лице и, вдруг подошедши к Алипию, воскликнул: "Чего мы ждем! Слышал ли, что там!.. Восстают невежды и похищают Небо, а мы с нашими знаниями утопаем в плоти и крови! Ужели постыдимся следовать за ними? Но не стыднее ли даже и не следовать по ним?" Волнуемый борьбою мыслей и чувств Августин вышел в сад, за ним последовал и Алипий; оба сели и оставались безмолвными. Августин мысленно обозревал прежнюю жизнь свою, негодовал на свою чувственность, порывался духом и сердцем к Богу, но какою-то тяжестью задерживался в своем святом стремлении. Слезы готовы были потоком излиться из глаз его, и он встал, удалился от Алипия, ища уединения, подошел к одной смоковнице и, простершись под нею, зарыдал: "Доколе, Боже, доколе гнев Твой! Не помяни прежних неправд моих! Доколе, доколе завтра и завтра! Почему не ныне, не теперь конец моего непотребства? Я говорил это, – воспоминает блаж. Августин, – и плакал горьким плачем от сокрушенного сердца моего. И вдруг слышу из соседнего дома голос детский, не раз произносивший нараспев такие слова: "Возьми и читай, возьми и читай!" Мгновенно переменившись в лице, я стал внимательно прислушиваться и размышлять, чей бы это был голос, не распевают ли это дети при играх своих; но припоминая разные детские припевы, я не находил между ними ни одного подобного; удержав слезы, я встал и объяснил себе случай этот повелением мне Божиим – взят книгу и читать, что в ней откроется. Ибо вспомнил я, что и Антоний, случившись при чтении евангельских слов: "иди, продаждь имение твое" и пр., принял их за глас к нему Божий. Итак, поспешно возвратился я на место, где сидел с Алипием, ибо там осталась моя книга Апостол. Взял, открыл и молча прочитал первый стих, на котором остановились глаза мои: "Яко же во дни, благообразно да ходим, не в козлогласовании и пианстве, не любодеянии и студодеянии, не рвением и завистию, но облецытеся Господем нашим Иисусом Христом, и плоти угодия не творите в похоти" (Римл. XIII, 13). Далее я не хотел и не имел нужды читать. Ибо тотчас, с окончанием стиха, необыкновенный свет спокойствия пролился в мое сердце и разогнал тьму сомнения. Алипий просил указать место, прочитанное им, и приложил к себе последующие слова: "Изнемогающего в вере приемлите". С радостию возвратились они в дом и поведали обо всем благочестивой Монике: совершились, наконец, ее желания, услышаны молитвы, сбылись пророческие надежды! Она торжествовала, и в избытке радости славословила Бога сердцем и устами. Августин решился переменить образ жизни, отрекся навсегда от супружества и остаток дней своих посвящал одному Богу.
